«Мы вечная тупость друг друга»
Jan. 7th, 2026 10:05 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
astidoraКопипаста из НГ "Европа".
О Михаиле Елизарове.
Сорин Брут решил прочитать его новый роман «Юдоль», вышедший в «Редакции Елены Шубиной», чтобы разобраться в том, во что же писатель верит и что чувствует сегодня.
Пенсионер Андрей Сапогов прожил самую заурядную жизнь. От и до проработал счетоводом в собесе. Жену и детей не завел (возможно, и вовсе не знал близости), не обзавелся ни средствами, ни уважением коллег — только глубоко запрятанными обидами. Но на излете дней Сапогов решил перевернуть игру. Он намерен пойти в услужение к Сатане (в РФ признан террористом и экстремистом) и отчаянно ищет контакта с новым работодателем. А параллельно гадит обидчикам, наводя на них «любительские» порчи.
Познакомившись с местными черными колдунами (более опытными, но такими же разочарованными пенсионерами), Сапогов выясняет, что отец лжи близок к власти как никогда. Ему не хватает лишь собственного безымянного пальца (в момент низвержения Сатана рассыпался на части, всё остальное уже собрали), который находится у костяного мальчика. Сапогов, знающий толк в выслуживании, берется за эту задачку. Так в повествовании появляется второй главный герой — школьник Костя, примечательный только лишаем и сухим черным пальцем на руке.
Роман населен разномастными чудаками, помимо местечковых колдунов в нем фигурируют юроды: псарь Глеб (его невидимые псы на ментальных поводках — страшное оружие), Леша Апокалипсис и Рома с Большой буквы. Появляются Божье Ничто — мистическая говорящая царапина на руке Кости, помогающая ему и параллельно проповедующая гностические концепты, маньяк Ефим Тыкальщик (вытыкающий жертвам глаза заточенными карандашами), опущенные боги, демоны, наконец, мальчик с необычной внешностью, могущий спасти человечество.
Постепенно из чудаков складываются команды. Сапогов ведет свою игру, неожиданно находит надежного друга и объединяется с ведьмой Макаровной в чувственный тандем. Так начинается неловкая битва за «спасение» или «уничтожение» Земли. От объемистой, местами многословной и затянутой «Земли» «Юдоль» выгодно отличается динамичностью.
Елизаров — прежде всего лирик. Фирменный сентимент Елизарова вплетен в саму структуру «Юдоли»: всё повествование рассказчика обращено к покинувшей его любви. Иногда он говорит от себя — когда с обидой, когда с тоской. Эти реплики ритмизуют текст, вводят новый план и подчеркивают значимость эмоционального регистра.
Сапогов, с его самомнением, острой реакцией на любую мелочь и жаждой продать душу со скидкой, выглядит трагикомичным персонажем. Но знакомишься с ним ближе — и трагическое перевешивает. Счетовод — воплощенные обида и жажда отмщения. Личинка пожилого диктатора, у которой вскоре может появиться шанс самореализоваться.
Вообще, Елизаров — специалист по чувствам, которые принято рассматривать как этически неправильные. Ностальгия часто вызывает презрительную насмешку. Ресентимент (неважно, российский или мужской) — просто зло, и всё. Но чувства ведь не бывают «неправильными», скорее «разрушительными» — сначала для переживающего их, а затем и для окружающих.
«Этически безукоризненный» автор (и его читатели) в образе Сапогова нашел бы повод для насмешки и осуждения. Но такое отталкивание блокирует анализ как самого чувства, так и породившей его почвы. Чтобы понять, сначала нуВдруг Сапогов оказывается человеком, разочарованным результатами своей жизни и не умеющим себя принять. Он проваливается в трещину между героическим образом воина или стахановца с советского плаката — и самим собой. Это несбывшийся «новый человек». В Сапогове мучительно перегнивает идеальный образ.
Его разложение выражено в образе маньяка Ефима Тыкальщика, отец которого был самоотверженным человеком дела, «советским праведником» и карандаши использовал для созидания, а не убийства. В такой трактовке ресентимент по советскому родственен чувству богооставленности — пусть бы «бог» этот и напоминал Сатурна, пожирающего своих детей. Каким бы ни оказался выкорчеванный из души идеал, рана на его месте болит.
В долгих монологах Божье Ничто объясняет Косте, что истинная реальность человеку недоступна, а привычный ему мир — результат постоянного Божьего воспоминания, искаженный ограниченным человеческим восприятием и сознанием. Костя же доказывает наставнику настоящесть самого себя и родных. Постепенно ему отчасти удается добиться своего.
Жизнь скоротечна, чувства сиюминутны, идеалы разбиваются о реальность и оставляют в душе поверившего саднящую дыру. Но из всех этих эфемерностей и состоит человеческая природа. Отмахиваться от них и обесценивать — не меньшее искажение, чем фанатичная вера в фантомы.жно сопережить. Сопереживать Елизаров умеет.
Сапогов не только разочарован в жизни, но и глубоко задет неразделенностью своей боли: «Случайный ветерок, залетевший в окно, колыхнул легкую тюлевую занавеску, она взлетела и мазнула Андрея Тимофеевича по щеке, будто прикоснулась и прошла мимо удивительной доброты женщина. И не случалось в его взрослой жизни ничего более нежного, чем та случайная штора, — никто не касался ласковей! Сапогов, хоть и был сухарь, зарыдал от жалости к себе».
Травмы счетовода начинают размножаться во внешнем мире. Порчи окрепшего мага — высокоточное оружие дистанционного поражения, а сам он серийный убийца, который «еще даже не начинал» (попробуй теперь посочувствовать!). Главное же из его неволшебных оружий — ложь. Пытаясь обмануть Костю, Сапогов притворяется ветераном и врачом. Если ему удастся провести ребенка, то у того рухнет сразу несколько положительных образов — быть может, с годами сам Костя обернется Сапоговым.
Колдовская среда, которую писатель сравнивает с уголовной, производит рознь в промышленных масштабах, в том числе и для единомышленников. Но и в мире «маглов» с взаимодействием непорядок. Бабушка по любому поводу отчитывает Костю, даже когда он пострадавший. Обсудить проблемы с родителями — тоже себе дороже. Да и Косте не приходит в голову вызвать скорую для человека с инсультом, который только что был с мальчиком добр, — он просто забывает о нем.
Один из ключевых второстепенных персонажей «Юдоли», диктор Кириллов, получает странное письмо от слушателя о загадочном ЭХО — эпидемии хронического отупения. А потом неоднократно напевает искаженную строчку из «Эха любви» Анны Герман: «Мы вечная тупость друг друга» (в оригинале — «Мы вечная нежность друг друга»). Так «тупость» оказывается именно душевной тупостью, неспособностью понять и посочувствовать другому.
Талисман Кости — переливающийся значок с Волком и Зайцем из «Ну, погоди!». На рубеже 2000–2010-х Елизаров предложил оригинальную интерпретацию этого мультика, подчеркнув сексуализированный характер взаимодействия героев (так Волк и Заяц становятся очередной метафорой трагического неумения сблизиться при непреодолимом притяжении).
В философии романа затрудненность взаимопонимания зашита в само устройство нашей индивидуалистичной природы. И именно это делает ложь такой опасной. Язык — способ структурировать бесконечно сложный мир. Ложь — перевод слов на военные рельсы, превращение речи в оружие. Размывание смыслов ведет к окончательной потере значений и ориентиров, а значит, и возможности разговора. Елизаровская ностальгия по советскому не только тоска по (квази)божественной полноте, но и по ясной структуре ценностей, то есть по общему языку. В этой логике ад — невозможность объясниться с другими и понять их.
Елизаров пишет Вавилон после крушения башни. Каждая сторона апокалиптической войны считает себя «добром» и «восстанавливает справедливость». Хотя, кажется, все не очень понимают, за что воюют, и не так уж сильно отличаются друг от друга в кровавой бане. Да и можно ли быть уверенным в добре, когда кругом «фейки» и глухая неизвестность?
Диктор Кириллов очень напоминает космического чтеца из «Библиотекаря». Изо дня в день читая публике похожие один на другой рутинные монологи, он как бы удерживает миф о стране — последнюю защиту от распада. Увольнение оказывается фатальным. Но интереснее то, что отставке предшествует депрессивный и сентиментальный монолог, подсунутый диктору высшими (или низшими) силами. «Я думал, текст сверху утвердили, — объясняется Кириллов. — Я правда решил, что специально так… Чтобы всех, ну, что ли, пожалеть!.. Всю страну!»
Это «пожалеть» в «Юдоли» так же значимо, как и выброшенное из «Эха любви» слово «нежность».
Реальность романа соткана из саднящих черных дыр — на месте Бога, на месте смысла и, наконец, на месте человека, который был так необходим рядом, когда рушился прежний мир, но оказался не близким, не бережным или открыто враждебным.
О Михаиле Елизарове.
Сорин Брут решил прочитать его новый роман «Юдоль», вышедший в «Редакции Елены Шубиной», чтобы разобраться в том, во что же писатель верит и что чувствует сегодня.
Пенсионер Андрей Сапогов прожил самую заурядную жизнь. От и до проработал счетоводом в собесе. Жену и детей не завел (возможно, и вовсе не знал близости), не обзавелся ни средствами, ни уважением коллег — только глубоко запрятанными обидами. Но на излете дней Сапогов решил перевернуть игру. Он намерен пойти в услужение к Сатане (в РФ признан террористом и экстремистом) и отчаянно ищет контакта с новым работодателем. А параллельно гадит обидчикам, наводя на них «любительские» порчи.
Познакомившись с местными черными колдунами (более опытными, но такими же разочарованными пенсионерами), Сапогов выясняет, что отец лжи близок к власти как никогда. Ему не хватает лишь собственного безымянного пальца (в момент низвержения Сатана рассыпался на части, всё остальное уже собрали), который находится у костяного мальчика. Сапогов, знающий толк в выслуживании, берется за эту задачку. Так в повествовании появляется второй главный герой — школьник Костя, примечательный только лишаем и сухим черным пальцем на руке.
Роман населен разномастными чудаками, помимо местечковых колдунов в нем фигурируют юроды: псарь Глеб (его невидимые псы на ментальных поводках — страшное оружие), Леша Апокалипсис и Рома с Большой буквы. Появляются Божье Ничто — мистическая говорящая царапина на руке Кости, помогающая ему и параллельно проповедующая гностические концепты, маньяк Ефим Тыкальщик (вытыкающий жертвам глаза заточенными карандашами), опущенные боги, демоны, наконец, мальчик с необычной внешностью, могущий спасти человечество.
Постепенно из чудаков складываются команды. Сапогов ведет свою игру, неожиданно находит надежного друга и объединяется с ведьмой Макаровной в чувственный тандем. Так начинается неловкая битва за «спасение» или «уничтожение» Земли. От объемистой, местами многословной и затянутой «Земли» «Юдоль» выгодно отличается динамичностью.
Елизаров — прежде всего лирик. Фирменный сентимент Елизарова вплетен в саму структуру «Юдоли»: всё повествование рассказчика обращено к покинувшей его любви. Иногда он говорит от себя — когда с обидой, когда с тоской. Эти реплики ритмизуют текст, вводят новый план и подчеркивают значимость эмоционального регистра.
Сапогов, с его самомнением, острой реакцией на любую мелочь и жаждой продать душу со скидкой, выглядит трагикомичным персонажем. Но знакомишься с ним ближе — и трагическое перевешивает. Счетовод — воплощенные обида и жажда отмщения. Личинка пожилого диктатора, у которой вскоре может появиться шанс самореализоваться.
Вообще, Елизаров — специалист по чувствам, которые принято рассматривать как этически неправильные. Ностальгия часто вызывает презрительную насмешку. Ресентимент (неважно, российский или мужской) — просто зло, и всё. Но чувства ведь не бывают «неправильными», скорее «разрушительными» — сначала для переживающего их, а затем и для окружающих.
«Этически безукоризненный» автор (и его читатели) в образе Сапогова нашел бы повод для насмешки и осуждения. Но такое отталкивание блокирует анализ как самого чувства, так и породившей его почвы. Чтобы понять, сначала нуВдруг Сапогов оказывается человеком, разочарованным результатами своей жизни и не умеющим себя принять. Он проваливается в трещину между героическим образом воина или стахановца с советского плаката — и самим собой. Это несбывшийся «новый человек». В Сапогове мучительно перегнивает идеальный образ.
Его разложение выражено в образе маньяка Ефима Тыкальщика, отец которого был самоотверженным человеком дела, «советским праведником» и карандаши использовал для созидания, а не убийства. В такой трактовке ресентимент по советскому родственен чувству богооставленности — пусть бы «бог» этот и напоминал Сатурна, пожирающего своих детей. Каким бы ни оказался выкорчеванный из души идеал, рана на его месте болит.
В долгих монологах Божье Ничто объясняет Косте, что истинная реальность человеку недоступна, а привычный ему мир — результат постоянного Божьего воспоминания, искаженный ограниченным человеческим восприятием и сознанием. Костя же доказывает наставнику настоящесть самого себя и родных. Постепенно ему отчасти удается добиться своего.
Жизнь скоротечна, чувства сиюминутны, идеалы разбиваются о реальность и оставляют в душе поверившего саднящую дыру. Но из всех этих эфемерностей и состоит человеческая природа. Отмахиваться от них и обесценивать — не меньшее искажение, чем фанатичная вера в фантомы.жно сопережить. Сопереживать Елизаров умеет.
Сапогов не только разочарован в жизни, но и глубоко задет неразделенностью своей боли: «Случайный ветерок, залетевший в окно, колыхнул легкую тюлевую занавеску, она взлетела и мазнула Андрея Тимофеевича по щеке, будто прикоснулась и прошла мимо удивительной доброты женщина. И не случалось в его взрослой жизни ничего более нежного, чем та случайная штора, — никто не касался ласковей! Сапогов, хоть и был сухарь, зарыдал от жалости к себе».
Травмы счетовода начинают размножаться во внешнем мире. Порчи окрепшего мага — высокоточное оружие дистанционного поражения, а сам он серийный убийца, который «еще даже не начинал» (попробуй теперь посочувствовать!). Главное же из его неволшебных оружий — ложь. Пытаясь обмануть Костю, Сапогов притворяется ветераном и врачом. Если ему удастся провести ребенка, то у того рухнет сразу несколько положительных образов — быть может, с годами сам Костя обернется Сапоговым.
Колдовская среда, которую писатель сравнивает с уголовной, производит рознь в промышленных масштабах, в том числе и для единомышленников. Но и в мире «маглов» с взаимодействием непорядок. Бабушка по любому поводу отчитывает Костю, даже когда он пострадавший. Обсудить проблемы с родителями — тоже себе дороже. Да и Косте не приходит в голову вызвать скорую для человека с инсультом, который только что был с мальчиком добр, — он просто забывает о нем.
Один из ключевых второстепенных персонажей «Юдоли», диктор Кириллов, получает странное письмо от слушателя о загадочном ЭХО — эпидемии хронического отупения. А потом неоднократно напевает искаженную строчку из «Эха любви» Анны Герман: «Мы вечная тупость друг друга» (в оригинале — «Мы вечная нежность друг друга»). Так «тупость» оказывается именно душевной тупостью, неспособностью понять и посочувствовать другому.
Талисман Кости — переливающийся значок с Волком и Зайцем из «Ну, погоди!». На рубеже 2000–2010-х Елизаров предложил оригинальную интерпретацию этого мультика, подчеркнув сексуализированный характер взаимодействия героев (так Волк и Заяц становятся очередной метафорой трагического неумения сблизиться при непреодолимом притяжении).
В философии романа затрудненность взаимопонимания зашита в само устройство нашей индивидуалистичной природы. И именно это делает ложь такой опасной. Язык — способ структурировать бесконечно сложный мир. Ложь — перевод слов на военные рельсы, превращение речи в оружие. Размывание смыслов ведет к окончательной потере значений и ориентиров, а значит, и возможности разговора. Елизаровская ностальгия по советскому не только тоска по (квази)божественной полноте, но и по ясной структуре ценностей, то есть по общему языку. В этой логике ад — невозможность объясниться с другими и понять их.
Елизаров пишет Вавилон после крушения башни. Каждая сторона апокалиптической войны считает себя «добром» и «восстанавливает справедливость». Хотя, кажется, все не очень понимают, за что воюют, и не так уж сильно отличаются друг от друга в кровавой бане. Да и можно ли быть уверенным в добре, когда кругом «фейки» и глухая неизвестность?
Диктор Кириллов очень напоминает космического чтеца из «Библиотекаря». Изо дня в день читая публике похожие один на другой рутинные монологи, он как бы удерживает миф о стране — последнюю защиту от распада. Увольнение оказывается фатальным. Но интереснее то, что отставке предшествует депрессивный и сентиментальный монолог, подсунутый диктору высшими (или низшими) силами. «Я думал, текст сверху утвердили, — объясняется Кириллов. — Я правда решил, что специально так… Чтобы всех, ну, что ли, пожалеть!.. Всю страну!»
Это «пожалеть» в «Юдоли» так же значимо, как и выброшенное из «Эха любви» слово «нежность».
Реальность романа соткана из саднящих черных дыр — на месте Бога, на месте смысла и, наконец, на месте человека, который был так необходим рядом, когда рушился прежний мир, но оказался не близким, не бережным или открыто враждебным.
no subject
Date: 2026-01-08 05:49 am (UTC)ну по ощущению стилистически-то текст не развалился?
PS
тебе предлагается скачать вот эту песню
https://disk.yandex.ru/i/jYB-_CLPtVwzvA
no subject
Date: 2026-01-08 09:14 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-08 09:22 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-08 12:57 pm (UTC)НЕ надо лезть третий раз в ту же воду. Трех банов мне хватило.
no subject
Date: 2026-01-08 12:59 pm (UTC)Я в это поверил
Типа Идиллиума - небо свежее и не должно больше сгореть - его сбережем
я не прикалываюсь
no subject
Date: 2026-01-08 01:02 pm (UTC)Он чумовой талант, но много слушать нельзя, т.к. все же чернуха. На сатанистке Ксении (ее дослушал) я переключился
сейчас смотрю чудесный фильм и решил поделиться
https://rutube.ru/video/8f27e3bcf8b2b59636ca8f6577f10b53/?r=plwd
no subject
Date: 2026-01-08 05:44 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-08 11:45 pm (UTC)Но Опера пока справляется - попробуй оперу, я дам ссылку на портативную (не нужно будет ее устанавливать и потом если удалять вычищать, - просто развернешь в папочку или на флешку даже и будет там сидеть)